На нашем сайте появилась возможность
авторизации через известные социальные сети
  • Главная
  • Открытые раны. Как медицинский батальон «Госпитальеры» спасал Киев в первый месяц войны — в репортаж

Открытые раны. Как медицинский батальон «Госпитальеры» спасал Киев в первый месяц войны — в репортаж

Михайловский Златоверхий монастырь был построен в Киеве в начале XII века в честь архангела Михаила, возглавляющего воинство ангелов. Приказ о его возведении отдал православный князь в честь победы над половцами. Монастырский комплекс, известный своим златоглавым собором, сильно пострадал во время монгольского нашествия, затем был восстановлен, а в 1930-е годы был разрушен советскими властями. После распада СССР монастырь отстроили заново.

1 марта я вместе с подругой Анастасией Фомичевой пошел к Михайловскому монастырю. Люди в форме и с автоматами охраняли периметр и ворота. Анастасия подошла к ограде, через которую был виден храм. Она склонила голову, а когда выпрямилась, на глазах у нее были слезы. Я спросил, о чем она молилась. Она ответила: «О моей стране, моем городе и моей семье».

Мы познакомились несколько лет назад в Париже. Анастасия работала вместе с моей женой в научном объединении, связанном с Европейским исследовательским советом. Она политолог, большую часть жизни прожила во Франции, хотя родилась в Киеве и часто туда наведывалась. Когда 24 февраля началось российское вторжение, я сразу ей позвонил — справиться о ее родных. Одной из целей вторжения была украинская столица, и туда уже прилетали ракеты. Анастасия тогда собиралась ехать в Киев и позвала меня с собой.

Два дня спустя я приехал на площадь Италии в 13-м округе Парижа к 7:30. Рядом с выходом из метро стоял автобус, люди загружали в багажное отделение коробки с едой и прочими припасами. Анастасия стояла неподалеку с рюкзаком и курила. Все последние годы она ездила домой на этом автобусе: водитель-украинец отправляется в Киев по воскресеньям, дорога занимает больше 30 часов, но билет стоит всего 80 евро. Обычно в автобусе сидят иммигранты, которые едут на родину к родственникам и друзьям, но на сей раз внутри в основном молодые люди, которые едут за родину сражаться.

После начала российского вторжения президент Украины Владимир Зеленский объявил военное положение и всеобщую мобилизацию, мужчинам в возрасте от 18 до 60 лет запрещено покидать страну. Украинцы, которые к тому моменту были за рубежом, разумеется, могли там и остаться, но в нашем автобусе все места были заняты. Через проход от Анастасии сидел 33-летний строитель Петр, который уже восемь лет живет во Франции. Теперь он ехал в родной Ивано-Франковск, по аэропорту которого совсем недавно метили российские ракеты. Он собирался провести ночь у родителей, а потом идти в военкомат.

Мы ехали через Люксембург и Германию. Водитель останавливался каждые четыре-пять часов, пока он заправлялся, мы могли сходить в уборную и купить еды. Петр не ел и не спал; чем ближе мы подъезжали к Украине, тем более напряженным он казался. Он никогда в жизни не стрелял из оружия. «Я не знаю, куда меня отправят, — сказал он на середине пути через Польшу, руки у него дрожали. — Я не знаю, что со мной будет». Застыдившись выступивших на глазах слез, он пояснил: «Не все к такому готовы».

Победа российской армии, с ее превосходством в численности и огневой мощи, многим тогда казалась неизбежной. Сотни тысяч украинцев уезжали из страны. Настроения в нашем автобусе были мрачные — каждый обдумывал свое решение вступить в сопротивление, которое, вполне возможно, обречено.

Анастасия сказала Петру, что тоже собирается пойти на войну. Хрупкая блондинка 28 лет с широкой улыбкой на приветливом лице источала искренний оптимизм: «Мне тоже страшно, но мы должны бороться». Петра заметно подбадривала ее уверенность в правильности своего решения.

В середине следующего дня мы добрались до польско-украинской границы. Вереницы женщин, детей и стариков с пожитками выстроились в противоположном от нас направлении. Наш водитель не мог довезти нас до Киева и высадил во Львове, на 500 километров западнее. Мы с Анастасией попрощались с Петром и пошли на вокзал. Снаружи сотни людей толпились у палаток, где молодые волонтеры в неоновых жилетах раздавали горячий суп и чай. Главное здание вокзала было битком набито беженцами, укутанными в теплые куртки, спящими на скамейках или прямо на полу, на холодной плитке. Чемоданы и коляски перегораживали проход. Большинство ждало поездов на запад и на юг. Ближайший поезд на Киев отправлялся в полночь, и Анастасия пошла купить продуктов для отца и мачехи. Ходили слухи, что киевляне, опасавшиеся долгой осады, опустошили все магазины. Я сбегал за сигаретами, а когда вернулся, обнаружил Анастасию в компании двух пожилых мужчин, которые пили пиво и водку. Они только что перевезли своих жен и дочерей во Львов из Мариуполя и собирались возвращаться туда, чтобы воевать. Настроение у них было приподнятое, дух боевой.

Следующие несколько недель российские войска уничтожали Мариуполь. Беспорядочные бомбардировки стерли с лица земли большую часть города и унесли жизни тысяч мирных жителей. Многие погибли от голода. Из-за разлагающихся трупов питьевая вода стала опасной, бездомные собаки обгладывали тела украинцев, оставшиеся лежать на улицах. «Слава Україні!» — крикнул один из подвыпивших мужчин, когда мы пожелали им удачи и отправились восвояси. Я не записал их имен и не знаю, удалось ли им выжить.

Жители Киева укрываются в метро во время воздушной тревоги, 8 марта 2022 года. Фото: Pavel Nemecek / AP

Киев. Начало марта

Наш поезд прибыл в Киев на следующее утро. Мы поймали такси и поехали в квартиру, которую Анастасия еще до войны сняла на весь март. Квартира была на Андреевском спуске, брусчатой улице с множеством кафе, баров и галерей. Обычно здесь толпы туристов, уличные музыканты, но теперь спуск опустел, как и весь припорошенный снегом город. Многие прятались в метро, спали прямо на платформах и в вагонах. Остальные укрывались в подвалах или просто запирались в квартирах. Тишину и всеобщее оцепенение только подчеркивал медленный вой сирен воздушной тревоги, а еще карканье ворон. Когда мы проходили мимо деревьев, занятых стаей крикливых птиц, Анастасия сказала: «Никогда такого раньше не видела». Квартира ее отца была совсем рядом, и по пути мы наткнулись на небольшой памятник знаменитому украинскому баритону Василию Слипаку.

Анастасия была с ним знакома. Он жил в Париже, выступал в Опере Бастилии и Гранд-опера. А еще у него была параллельная жизнь: на родине он стал военным. В конце 2013 года президент Виктор Янукович, поддавшись давлению России, приостановил подписание соглашения об ассоциации с Евросоюзом. По всей Украине начались масштабные протесты, которые вылились в так называемую Революцию достоинства. На Майдане в центре Киева десятки тысяч демонстрантов возвели баррикады и вступали в жесткие схватки с силовиками. К марту 2014 года полиция, которая зачастую использовала боевое оружие, убила больше ста протестующих. Верховная рада отстранила Януковича от власти, и он бежал в Россию. Владимир Путин заявил, что революция — результат происков Запада, после чего быстро аннексировал Крым. Его войска вошли в Донбасс, чтобы поддержать пророссийских сепаратистов. Украина развернула контрнаступление, и вскоре регион был разделен 400-километровой линией фронта. Многие молодые украинцы, воодушевленные революцией, и в том числе Слипак, пошли в добровольческие батальоны, которые изначально формировались на Майдане. В следующие семь лет заключались и нарушались десятки перемирий, результатом которых стали незначительные территориальные изменения и тысячи погибших украинцев.

Анастасия познакомилась со Слипаком во Франции через сеть местных активистов. В последний раз они виделись на акции протеста в Париже в июне 2016 года: у нее были каникулы в Сорбонне, а он готовился вернуться в Донбасс. Две недели спустя его убил российский снайпер. «После его гибели я стала совсем по-другому смотреть на войну, — говорила Анастасия у памятника на Андреевском спуске. — Она стала осязаемой, и я поняла, что должна туда поехать». Через месяц она поехала с группой, которая везла пожертвования — продукты, пауэрбанки, генераторы — боевым подразделениям на фронт. На передовой она познакомилась с водителем скорой, который показал ей со своего телефона видео эвакуации раненых. «На меня это произвело огромное впечатление, и я поняла, что делаю недостаточно», — вспоминает Анастасия. Она сказала водителю, что хотела бы стать медиком, но опыта совсем нет. Он дал ей контакты организации, где могли помочь, — медицинского батальона «Госпитальеры».

В 2017-м, когда Анастасии было 23 года, она прошла недельный курс подготовки на базе «Госпитальеров» на юге Украины. В перерывах между учебой она стала ездить в Донбасс. Вялотекущий тогда конфликт переживался особенно тяжко. Первый раненый, которого эвакуировала Анастасия, — солдат, повредивший руку при попытке самоубийства. Мины, снаряды и пули убивали или ранили других. «Большинство младше меня», — записала она тогда в дневнике. Она боялась, что их смерти «вообще ничего не изменят».

Летом 2020 года, после поездки в Донбасс во время пандемии, она решила полностью сосредоточиться на учебе во Франции. «Я думала, что война для меня позади», — говорила Анастасия, но теперь снова собиралась вернуться к «Госпитальерам». Главной ее целью было повидать отца и убедить их с женой перебраться за границу. Когда мы уходили от памятника Слипаку, на северных окраинах города гремела канонада. 15 тысяч российских солдат и 60-километровая колонна из сотен танков и бронетехники надвигалась на столицу. Большинство западных аналитиков прогнозировали, что Киев быстро окружат и блокируют, а затем начнут уничтожать артиллерией. Американская разведка утверждала, что российские войска могут взять город за два-три дня. Украинский посол в Германии позже рассказал газете Frankfurter Allgemeine Zeitung, что немецкий министр финансов категорически отказал ему в военной и прочей помощи со словами: «У вас есть всего несколько часов».

Мэр Киева вскоре объявил, что из трех миллионов жителей город покинула половина. Остались самые упрямые и отважные, те, в ком теплилась надежда, самые беспечные и самые бедные. Отец Анастасии Сергей не был беден. Он встретил нас в узорчатом халате, окутывавшем его полное тело. Он немного выпил, на щеках у него играл румянец, и дочь он приветствовал так радостно, будто она приехала домой на каникулы. Когда мы сели за стол на кухне и Анастасия стала уговаривать его с женой Иреной уехать, он переменился в лице.

«Я никуда не поеду», — сказал Сергей.

Ирена, которая тоже была в халате, стала уверять Анастасию, что они могут постоять за себя: у них ведь есть старинное охотничье ружье и три патрона. Из большого телевизора ведущий новостей рассказывал про Путина. Ирена покачала головой. Как и многие украинцы, они с Сергеем были ошарашены решением российского президента начать вторжение. Она сказала, что Путин — одержимый.

Когда мы вышли из дома, Анастасия сказала, что хочет зайти помолиться в Михайловский собор, он всего в нескольких кварталах. Она искренне верующий человек: как только мы приехали в ее временную квартиру, первым делом она достала из рюкзака маленькую иконку Девы Марии и поставила ее на подоконник.

Украинская православная церковь была категорически против российского вмешательства во внутренний конфликт и поддержала Революцию достоинства. Михайловский монастырь стоит на холме, с которого можно спуститься к майдану Незалежности, и во время протестов 2014 года он стал убежищем для многих протестующих. Священники и врачи-добровольцы помогали раненым демонстрантам и кормили их. Погибших тоже приносили туда, чтобы друзья могли с ними проститься. Теперь перед собором стоит памятник тем, кто погиб во время протестов, и стена памяти с фотографиями тысяч солдат и добровольцев, погибших в Донбассе. У подножия стены в гильзах от артиллерийских снарядов, как в вазах, стоят цветы.

После того как Анастасия помолилась у монастырской ограды, мы вернулись в ее квартиру. Она злилась на отца и мачеху, но смирилась с тем, что они свое решение приняли. Анастасия написала одному из медиков-«госпитальеров», спросила, где они теперь собираются. Тот ответил: в Михайловском монастыре.

Из Михайловского монастыря в Ирпень

На следующее утро нам открыли монастырские ворота. Внутри кипели приготовления. Повсюду бегали мужчины и женщины в камуфляжной форме; священники в черных рясах выгружали коробки из грузовиков и микроавтобусов; в аудитории, где обычно семинаристы слушают лекции по богословию, солдат проводил занятие по базовой огневой подготовке для волонтеров, которым только что раздали автоматы. В коридорах, увешанных портретами митрополитов минувших веков, раздавались громкие команды.

Анастасия встретилась с командиром «Госпитальеров» Яной Зинкевич в маленьком кабинете, набитом людьми, которые хотели с ней поговорить. 26-летняя Зинкевич вся покрыта татуировками, у нее проколота бровь, а волосы розово-голубых оттенков. Она сидела в инвалидном кресле. В 2014 году, когда она еще в нем не нуждалась, едва окончившая школу Зинкевич отказалась от планов получить медицинское образование и пошла добровольцем на войну. «Лечить раненых было некому, — позже рассказала она. — Я поняла, что должна что-нибудь с этим сделать». Она выучилась оказанию первой помощи и стала помогать раненым. Как-то ночью в блиндаже во время сильных обстрелов капеллан рассказал ей историю средневекового католического ордена рыцарей-госпитальеров. На следующий день Зинкевич решила создать собственный батальон.

Началось все с шести добровольцев и небольшой машины-пикапа, позже она купила микроавтобус Volkswagen. Зинкевич организовала больше двух сотен эвакуаций с линии фронта, а в конце 2015 года попала в аварию, ее парализовало ниже пояса. Через несколько месяцев она узнала, что беременна. Вопреки ожиданиям врачей, она родила дочь без осложнений при родах. За эти годы она обучила сотни «госпитальеров», которые помогли тысячам раненых. В 2019 году ее избрали в Верховную раду от партии «Европейская солидарность».

Зинкевич послала Анастасию в один из монастырских корпусов, где ей выдали военную форму, бронежилет, перчатки, нижнее белье, термоноски, налобный фонарь, складной нож и спальник. Касок пока не было. Анастасия пошла в уборную, чтобы переодеться, и вернулась уже не «по гражданке», с джинсами в руках — ее саму удивило, как быстро менялся ее мир. «Нереальное ощущение, — сказала она мне. — Как будто во сне. Или в кошмаре».

Добровольцы «Госпитальеров» учатся оказывать первую помощь, 20 апреля 2022 года. Фото: Viacheslav Ratynskyi / Reuters

На лестнице были сложены бинты, марля, упаковки с физраствором, шприцы, носилки, лонгеты и прочее медицинское снаряжение. В коридорах громоздилась пожертвованная еда: картошка, банки с соленьями, колбаса, консервы. Трапезную переоборудовали под казарму, десятки матрасов положили прямо на столы. На кухне медики стояли в очереди за борщом и кашей. Со многими из них мне предстояло познакомиться: профессор экономики, зубной врач, виолончелист, криптовалютный трейдер, тренер по ножевому бою, танцовщик балета, множество студентов, режиссер, фермер, психолог, несколько журналистов. Опасаясь преследований со стороны россиян, большинство представлялись позывными. Я нашел свободный матрас через проход от Италии, фельдшерицы и матери-одиночки, которая уехала в Милан 20 лет назад. Когда началась война, она на автобусе вернулась в Киев, а ее 23-летняя дочь осталась. «Она меня очень поддерживает», — радовалась Италия. Дочь помогает украинским беженцам, которых в Европе уже больше пяти миллионов.

Киев устоял. Шквал украинской артиллерии и отчаянные вылазки остановили российское наступление. Анастасию и Италию направили в полицейское училище рядом с аэропортом, где они обучали сотрудников первой помощи и эвакуации раненых. Журналистов туда не пускали, но «госпитальер» с позывным Август, с которым я сдружился, позвал меня съездить с ним на скорой в Ирпень, откуда на фоне ожесточенных боев пытались выбраться местные жители.

Август, 24-летний аудитор из Киева, всегда восхищался военными. В сериале американского HBO «Братья по оружию» больше всего ему нравился санитар Юджин Роу по провищу Док. В 2017 году Август прошел такой же недельный курс, как и Анастасия; большую часть своих отпусков он проводил в Донбассе, где научился обращаться с автоматом и стрелять из миномета. В нем чувствовалась нетерпеливая жажда действия, которая свойственна молодым солдатам, еще не измотанным военной рутиной. Из разгрузки у него торчал рожок, на котором он написал фломастером по-английски FUCK DAY. А еще он повязал фиолетовую ленточку, которую дала ему на удачу бывшая девушка, «госпитальерка» Аня. На бронежилете была нашивка — логотип производителя походной одежды Patagonia, только вместо имени бренда была надпись Donbasonia.

В машине скорой нас было пятеро. На пути из Киева пришлось проехать пять блокпостов. Добровольцы набивали мешки землей с обочины и валили бензопилами деревья, чтобы укрепить бревнами противотанковые ежи. Вцепившись в свой автомат, Август уставился в окно, напряженный и завороженный происходящим.

«Госпитальер» Орест сидел на носилках и читал с планшета «Крошку Доррит» Диккенса. Оресту 36 лет, он арборист, увлеченный альпинист и отец пятерых детей. Он рассказывал, что всего неделю назад был в горном походе недалеко от границы с Румынией. Связи почти не было, но на одной из вершин ему все-таки удалось поймать сигнал, и он прочитал новости. Два дня он шел до ближайшей деревни, а оттуда на поезде добрался до столицы. Он давно собирался в арктическую экспедицию и планировал купить однозарядную винтовку, чтобы защищаться от белых медведей. Вернувшись в Киев, он купил AR-15.

«Экспедицию пришлось отложить», — констатировал Орест.

Чтобы российские военные не прорвались в Киев, украинцы уничтожили главный мост через реку Ирпень. Отдельные здания на южном берегу пострадали от обстрелов, от которых погибли несколько гражданских, пытавшихся покинуть город. К северу раздавались взрывы, над соседним киевским пригородом Бучей поднимались клубы дыма. Российские войска там застряли, и из Бучи прибывали толпы мирных жителей. Они бросали машины прямо у развалившегося моста, сползали с высокой набережной к бурному ледяному потоку внизу и ступали по хрупкой переправе, наскоро сделанной из палет и бревен. На другой стороне уже ждали автобусы, которые везли беженцев в центр Киева. Люди переходили реку по одному, тащили сумки и чемоданы, некоторые прижимали к груди собак, кошек или младенцев. Старики и старушки с палками и ходунками осторожно нащупывали шаткие доски, прежде чем сделать шаг.

View this post on Instagram

A post shared by jamesnachtwey (@jamesnachtwey)

Многие пожилые, больные и раненые мирные жители вовсе не могли пройти по переправе. Август, Орест и еще несколько «госпитальеров» начали переносить людей через реку на носилках. Шесть часов они ходили с одного берега на другой, грузили десятки людей в скорые, которые везли их в киевские больницы. Изможденные солдаты, возвращавшиеся с линии фронта, тоже шли по переправе. В какой-то момент появилась группа, которая вела пленного: черный капюшон закрывал его лицо, руки были связаны спереди, куртка в крови.

Люди, собравшиеся у моста, были в ярости и отчаянии. «Чтоб он сдох!» — кричала хромающая бабушка в ярком платке, пока Август помогал ей спуститься к воде. Она имела в виду Путина. «Он фашист! Он ублюдок! Даже не ублюдок — животное!». Другая женщина, которая отправилась в путь в спортивном костюме, тапочках и с маленькой сумочкой, сказала Августу: «Они у леса. Если надо, можете разбомбить наши дома. Просто убейте их».

Большинство гражданских — женщины. Многие мужчины Ирпеня и Бучи остались, чтобы ухаживать за животными, защищать свои дома, помогать соседям или просто из чувства долга. Днем двое муниципальных служащих на машине привезли свои семьи. У маленькой девочки рюкзак с феей Динь-Динь и плюшевый единорог из «Моего маленького пони» в руках. Мужчины провожают родных до конца переправы. «Слушайтесь маму, — говорит первый, целуя и обнимая детей. — Ведите себя хорошо». Второй уходит, пряча слезы. Он не в состоянии попрощаться. Вдруг он останавливается и кричит: «Лева!». Его сын-подросток поворачивается, и мужчина бежит к нему — обнять.

Ближе к вечеру приехал микроавтобус с двумя пожилыми женщинами. Одна из них отказывалась выходить.

— Надо идти, — кричит на нее подруга. — Может, мы не увидимся больше. Ну же, пойдем. Пойдем!

— Я хочу домой.

— Пожалуйста, выходите из машины, — говорит ей «госпитальер».

— Не уговаривайте. Я хочу домой, и все.

Когда «госпитальеры» спрашивают, кто еще живет в ее доме, она отвечает, что живет одна.

— Знаете, кто вас там будет ждать? — говорит Август. — Русские, вот кто. И что вы тогда будете делать?

Женщина непреклонна:

— Мне 82. Дай бог вам столько прожить.

Ее подруга уже скрылась из вида. Подъезжают новые машины.

— Отвези ее обратно, — говорит Август водителю. — Надо другим помогать.

Микроавтобус разворачивается и едет в сторону дымящегося города.

Горенка

Большинство добровольцев, пошедших на войну, оказались в рядах территориальной обороны. В Михайловском монастыре я разговорился с врачом-физиотерапевтом средних лет: он рассказал, что всю ночь просидел в военкомате, но наутро его отправили домой. Тогда он решил пойти к «госпитальерам». Другие сбивались в группы на ходу: делали коктейли Молотова, шили камуфляжные сетки, строили баррикады, развозили еду. В Киеве я познакомился с молодым управляющим бара, который вместе еще с двумя сотнями коллег — поварами, официантами, баристами — готовил тысячами порций еду для солдат и мирных жителей, остававшихся в городе. Военным не хватало бронежилетов, и пока война затягивалась, управляющий нашел цех и оплачивал выпуск бронежилетов из своего кармана.

У некоторых боевых соединений заканчивался медицинский инвентарь. В Михайловском монастыре Анастасия часами собирала индивидуальные аптечки для пехоты: бинты, жгуты, тактические ножницы, термоодеяла, давящие, гемостатические и окклюзионные повязки. Все это либо прислали из Европы, либо купили сами «госпитальеры». Как и машины скорой помощи — по надписям на кузове можно было понять их происхождение: ambulanza, ambulancia, ambulans.

Аня, бывшая девушка Августа, которая дала ему ленточку на удачу, заведует денежными сборами. Когда началась Революция достоинства, она училась в Киевской консерватории по классу скрипки. На Майдане полицейский сломал ей руку. «Я всю жизнь играла на скрипке — дни напролет, с четырех лет», — вспоминала Аня. Перелом положил конец ее музыкальной карьере. Год спустя она записалась в добровольцы в Донбасс.

Деньги она собирает через знакомых в украинской диаспоре и соцсети. Как-то раз, во время переговоров о поставке пяти тысяч жгутов со швейцарским производителем она сказала: «Все, жгуты в Швейцарии кончились!».

Бои на окраинах столицы продолжались, и «госпитальеры» устроили на передовой несколько «пунктов стабилизации». Там военные и гражданские получали первую помощь (в основном — остановка кровотечения и внутривенные вливания) перед отправкой в киевские больницы. В первую неделю марта я поехал с Августом и Орестом в село Горенка на окраине Киева, где «госпитальеры» подыскивали место для одного из своих пунктов. Горенка граничит с Бучей и подвергалась тяжелейшим обстрелам: пока мы ехали, обгоняя украинские танки и бронемашины, прямо перед нами на дороге разорвался минометный снаряд. Нашу скорую тряхнуло, и пришлось на какое-то время развернуться. Когда мы добрались до места, было уже темно. Небо рассекали яркие линии. Украинские ракеты взрывались в соседнем лесу. Мы примкнули к отряду теробороны, который расположился в пустующем детском санатории. Добровольцы выглядели не слишком впечатляюще — уже немолодые, некоторые явно не в лучшей форме, — но они сказали мне, что готовились к этому моменту предыдущие семь лет.

Они ходили в «гражданский снайперский клуб», собравшийся в 2015 году. В ожидании расширения боевых действий в Донбассе они собирались по выходным и практиковались в стрельбе, учились выживанию в природе, полевой медицине и даже «тактическому альпинизму». Друг о друге они ничего толком не знали, даже имен. Я этому очень удивился, но один из них, неуклюжий мужчина в черной водолазке, ответил: «Мне-то просто, я вообще геймер».

Мне знаком этот тип людей. Впрочем, от американских выживальщиков и участников инициатив по самообороне всевозможных сортов их отличало то, что катастрофический сценарий, к которому они готовились, не был плодом больного воображения. Геймер в водолазке так мне и сказал: «Мы просто проснулись 24 февраля и поняли: «Так, ну вот и оно. Началось»».

Похожие люди встречались и среди «госпитальеров». Когда мы вернулись в Михайловский монастырь, один из вновь прибывших — борода-эспаньолка, очки в тонкой оправе, короткая стрижка — распаковывал рядом с моим матрасом гору своего тактического снаряжения; многие вещи были в заводской упаковке и с ценниками. Он родился в Киеве, но жил в канадском штате Альберта — у него был позывной Канада. Съездив в 2016 году в Донбасс, он понял: «Такое может произойти где угодно». Дома в Альберте у него была дюжина ружей, тысяча патронов, пластиковые контейнеры с провизией и апгрейднутая своими руками любимая «патрульная машина» — джип с усиленным кузовом, мощной лебедкой на восемь тонн и стойками для оружия. Еще он копил на солнечные панели; они с женой планировали уйти в лес, когда все пойдет прахом.

Если бы мы встретились в Северной Америке, мировоззрение Канады, наверное, показалось бы мне параноидальным и апокалиптическим. В Украине все иначе: многие аналитики всерьез допускали возможность использования Россией ядерного оружия. В Запорожье российские военные напали атомную электростанцию, и на территории начался пожар. Наступление на Киев проходило в том числе через чернобыльскую зону отчуждения, где солдаты рыли окопы в радиоактивном лесу.

Жена Канады тоже украинка. Ее родители и брат оставались в Мариуполе, где уже не было света, тепла и воды, начались проблемы с едой. На следующий день после нашего знакомства с Канадой, российская авиация ударила по родильному отделению мариупольской больницы. Телефоны его тестя и тещи больше не работали.

Обстреленный рынок в Харькове. Фото: Sergey Bobok / AFP

Харьков

Обстановка в Мариуполе была предельно мрачная, но российские войска атаковали гражданские объекты по всей Украине, едва ли не чаще всего — в Харькове. 16 марта я поехал туда с фотографами. Обстрелы уничтожили несколько кварталов в центре города. Офисы, магазины, рестораны, кафе, здание университета и легендарный паб, названный в честь Эрнеста Хемингуэя, лежали в руинах, кое-где покрытых толстым слоем льда из-за разрывов труб водоснабжения.

Перед огромным шестиэтажным зданием городской администрации, которое устояло после попадания ракеты, зияла огромная воронка. Вторая ракета попала в подвал, где была кухня. Погибли несколько женщин. Рядом лежала верхняя часть черепа. Пожарные с лопатами прочесывали руины в поисках тел. Боец теробороны с позывным «Айти» сказал, что нашли уже 24 трупа. Он был в здании горадминистрации, когда прилетели ракеты: «Не знаю, как я выжил». До войны «Айти» жил в Харькове и работал разработчиком — его поразило, как быстро все погрузилось в хаос. «Две недели назад мы ругались с женой, я ей говорил, как мне скучно жить, — в его голосе слышится горькая ирония, он смотрит на обугленные машины, завалы, разрушенные дома и, кажется, не может уместить это все в голове. — А теперь я будто в компьютерной игре».

Час спустя обстреляли рынок в нескольких километрах от нас. Когда я туда приехал, пожарные тушили ряды торговых палаток. Вокруг не было ничего даже отдаленно напоминающего военную цель. Я снимал разрушения на видео, и тут совсем рядом со мной упал еще один снаряд. Взрывом и осколками ранило женщину, живот был весь в крови, и ее быстро погрузили в скорую. Такие «двойные» удары были очень распространены в Сирии: войска Башара Асада и их российские союзники регулярно обстреливали прибывающих на место взрыва врачей и спасателей, чтобы деморализовать население. Подчинение через устрашение.

Эта стратегия очевидно использовалась и в Украине. В тот же день Россия разбомбила мариупольский драмтеатр, где укрывались мирные жители. На стоянке перед театром была огромная надпись «ДЕТИ». Сотни человек погибли. А еще день спустя в Харькове обстреляли один из крупнейших рынков Восточной Европы. До войны там работали тысячи людей. Весь рынок был охвачен пламенем, небо заволокло черным дымом.

На следующее утро, когда я завтракал в фойе своей гостиницы, здание содрогнулось от взрыва. Стеклянный фасад вогнулся и выгнулся, и мы все повскакивали с мест. Целью удара был Институт госуправления неподалеку. Мы приехали туда одновременно со спасателями. Целое крыло здания превратилось в груду бетонных обломков, гнутой арматуры и искореженных стальных балок. Рядом лежало тело мертвого мужчины. Еще один мужчина, покрытый густым слоем пыли, выбирался из подвального этажа.

Рядом пожарный в белом шлеме и огнеупорном костюме прислушивался к крикам, доносящимся из узкого разлома. «Слышите меня? — кричал он. — Воздух есть? Дышать можете?» Другой спасатель махал в паре метров: «Он где-то тут!»

Застрявший под обломками мужчина был из теробороны, однополчанин смог дозвониться до него по сотовому. Он был в ванной в подвале института, чистил зубы, когда здание обвалилось. Боец теробороны передал трубку пожарному: «Как вас зовут? Вы стоите или сидите?» Потом он стал объяснять: «Найдите несущую стену. Внешнюю стену! Сядьте, облокотитесь на нее, прижмите колени к груди».

Кто-то сказал: «Придется разбирать обломки руками». Спасатели взобрались на руины и стали по очереди орудовать кувалдами и болгарками. Послали за подъемным краном. Как только он приехал, солдат начал кричать нам, что нужно уходить — будет еще удар. Все побежали. В поисках укрытия пожарные стали выбивать дверь в здании напротив. Один из них тщетно пытался вскрыть ее ломом. Второго удара так и не последовало, и в итоге спасатели вернулись к работе. При помощи крана они убирали огромные бетонные блоки. Было уже довольно поздно, и мы решили ехать обратно, в Киев.

По пути мы остановились в небольшом городке, где предыдущим утром российская авиация разбомбила школу. Во дворе группа учителей осматривала развалины. «Я услышала самолет, а потом — взрыв», — вспоминала Ярослава, учительница английского, которая и сама раньше училась в этой школе. Она сказала, что украинских солдат поблизости нет. Несколько учителей бродили по разрушенному классу. «Мы спасаем все, что можем», — пояснила Ярослава.

Позже я узнал, что того мужчину из-под развалин института спасли. С ним был знаком один «госпитальер» из Харькова, который показал мне видео, как он уходит от разрушенного здания. Он провел под бетонными обломками восемь часов. Куртка и лицо у него были в крови. Кто-то спросил, как он себя чувствует. «Лучше не бывает, — отвечает он. — Но от сигаретки бы не отказался».

Статья«Война от России приближается ко мне уже второй раз». Российское вторжение и украинское сопротивление в большом репортаже New Yorker о первых неделях войныГоренка. Роддом

20 марта, когда я вернулся в Михайловский монастырь, парк скорых «госпитальеров» увеличился с четырех до десятка с лишним. Все машины покрасили темно-зеленой краской, задние габариты заклеили черной изолентой. Анастасия собиралась в стабилизационный пункт, который устроили в пустующем роддоме, в паре кварталов от санатория, где я общался с «гражданскими снайперами». На северных окраинах Киева шли ожесточенные бои. Медики, которых собиралась сменить Анастасия, оказали помощь 22 солдатам, пострадавшим при артобстрелах. Все выжили.

Кроме нас с Анастасией в скорой были еще четверо «госпитальеров», которые давно дружили между собой и работали в благотворительной организации Veteran Hub. Один из них, бывший военный психолог с позывным Артем, организовал эту НКО в 2018 году, чтобы оказывать помощь ветеранам Донбасса. Стрелок скорой, позывной Мамонт, познакомился с Артемом, когда сам искал помощи: после попадания российского снаряда у него была черепно-мозговая травма и повреждена правая рука. (Но он хорошо стрелял левой.) Долго время большинство украинцев не ощущало эффектов от военного конфликта с Россией на востоке; Артем и Мамонт работали над возвращением ветеранов к мирной жизни в обществе, ставшем для них чуждым. Теперь в этом не было нужды. При этом Артем считает, что скоро страну ждет тяжелейший психологический кризис: «Когда это все кончится, у нас будет много работы». Veteran Hub уже открыл горячую линию психологической помощи для пострадавших мирных жителей и родственников солдат.

Перед роддомом стояла скульптура аиста с младенцем в клюве. Рядом уткнулся в асфальт неразорвавшийся снаряд. Осколки изрешетили стены роддома и выбили все окна. Командовал пунктом «госпитальеров» 52-летний нейрохирург с позывным Юзик. Он хромал (граната в Донбассе), ходил с палкой, а на шнуре у него было деревянное распятие и миниатюрный пистолет. Юзик показал нам процедурную, которую он переоборудовал под пункт первой помощи. В холле висели фотографии новорожденных и воздушные шары в форме сердечек — в них еще оставался гелий. 26 февраля, когда российские войска впервые обстреляли Горенку, в подвале прошло шесть родов.

Мы провели в роддоме три дня, и за это время украинцы смогли развернуть контрнаступление в северных пригородах Киева. По улице ездили взад-вперед бронемашины, украинская артиллерия ухала до самого рассвета. Российская армия в ответ поливала огнем окружавшие нас районы. Одна российская ракета сорвала крышу с дома, примыкающего к роддому. Другие со свистом пролетали прямо над нами, настолько близко, что даже Мамонт бежал по лестнице в укрытие.

Большинство гражданских уехали, но не все. Первые пациенты, которых приняла команда Анастасии — взрослые брат и сестра, в их дом попал российских снаряд. Сестра пряталась в подвале вместе с матерью, ранения у нее были легкие. А вот ее муж, который был во дворе, погиб. Брата ранило осколками, у него было сильное кровотечение. Он истошно кричал, пока Юзик перевязывал ему ноги, а другой врач ставил капельницу с трамадолом.

Сестра сидела на кушетке и отмахивалась от врачей: «Я в порядке, не беспокойтесь».

«А бабушка как?» — спросил Юзик.

«Нормально, она была со мной, в подвале. Мужа убило сразу. Если бы я была с ним, тоже бы умерла», — она говорила с невероятной отрешенностью человека, который находится в состоянии шока. Тело ее мужа завалило обломками дома. «Я не смогла его вытащить», — сказала она. Пока Юзик накладывал ей на ногу повязку, главным ее чувством, кажется, было смущение, что с ней возится столько народу.

«А вы загорелая», — сказал Юзик, пытаясь ее как-то отвлечь.

Она рассмеялась: «Люблю солнце».

Анастасия помогла погрузить брата с сестрой в скорую и отвезла их в больницу. Позже она рассказала мне, что, пока она по пути еще раз осматривала брата, он стонал и метался. А сестра терпеливо успокаивала его. «И сама была такая спокойная», — вспоминала Анастасия.

Ночью на стабилизационный пункт доставили 84-летнюю женщину с осколочными ранениями в нижней части тела. Она ни разу даже не вскрикнула. Когда один из медиков сказал ей, что она очень стойкая, женщина ответила, что пережила Вторую мировую.

Разрушенный дом в Горенке. Фото: Vladyslav Musiienko / Reuters

Из Горенки в Киев

Эту женщину ранило при обстреле местной пожарной части, что была через дорогу от ее дома, в нескольких кварталах от пункта «госпитальеров». На следующее утро я туда поехал. Пожарная часть еще дымилась, земля вокруг была изрыта воронками. Начальник части Василий Оксак наблюдал, как его подчиненные поливают из шлангов рухнувшие стены и крышу. Казалось, удар он принял спокойно. По его словам, противник разрушил почти все государственные здания в округе. За пару дней до этого разбомбили детский санаторий, где мы были с Августом и Орестом.

Когда я вернулся на стабпункт, приехала группа военных на джипе. Одного из них ранило при артобстреле. Пока «госпитальеры» осматривали ранение боец по имени Роман Шуляр рассказал мне, что они все из местной те

11:14
121
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...